И сказал бегемоту жираф:
"Ты не прав, ты не прав, ты не прав!" :)

Позвонил мне прошлой ночью один старый знакомый, даже не приятель, наверно (сын хорошей и популярной в прошлом поэтессы, которая на закате совка редактировала и как-то продвигала мои юношеские вирши), пьянючий в ту самую жопу.
Не смотря на время (четвертый час утра), стал настойчиво напрашиваться в гости, как водится, с коньяком и какими-то девками. На отказ не обиделся, а стал признаваться в вечной любви (как это обычно у нас, русских, по пьяни и происходит) и цитировать разное мое, то, что я вообще забыл нахрен. Вот уж чего не ожидал...
Спать уже не хотелось, начал вспоминать свои первые опыты. А там и рюмашку накатил, растравил душу зараза. А ведь было же что-то...
Решился одно коротенькое стихотворение выволочь из забвения:

Сорву во рву цветочек алый,
Грозы угрозы предвкушая...
Не оттого ли, что он малый
И грусть моя не столь большая?

Сочинилось как-то на днях в компании нечто совсе уж девичье:

Не для тебя, как Снегина,
Я брила свой лобок,
Не для тебя "Онегина"
Учила на зубок...

На первый резонный вопрос одного менее образованного товарища: "Кто такая Снегина?" - ответил (героиня поэмы Есенина "Анна Снегина"), а вот на второй: "А она что, лобок брила?" - не смог.

Пару дней мне не давал покоя это самый вопрос. И я, всерьез так, по-взрослому призадумался: откуда же взялось у меня это бритолобковое? И (после нечеловеческого напряжения обиех лобных долей)вспомнил!

Была у меня лет десять назад бэк-вокалистка Анечка, которая одно время работала ди-джеем на радио под псевдонимом "Анна Снегина". Так вот, она лобок брила - это я знаю точно.

А ведь полегчало... :)

Копаюсь в арихивах, потихоньку редактирую старые истории... Как вдруг узнаю, что страна моя родная уже внесена в список самых социально взрывоопасных по причине абсолютно никем не контролируемого дикого галопа цен на продукты. Нас ждут голодные бунты, епта. Так сказали по зомбоящику. Ссылаясь на какую-то там всемирную организацию чего-то там.

Вследствие ужасных новостей родилась совершенно новая кода. Желаю не проблеваться при прочтении, если что.


Арсений был простым шахтёром,
Рубил Арсений уголёк…
Был на расправу очень скорым,
Хотя рассудком недалёк.
Любил пошаливать в забое
И вкривь по штрекам проползать,
Играть тромбоном на гобое,
Лизать и спицами вязать!
Любил на яйца ставить брагу
И гнать из крепи самогон,
И демонстрировать отвагу,
И демонтировать вагон…
Любил он шпалы грубо лапать,
Ходить в обнимку и в кино,
Жене на мозг годами капать
И бить в набат, и лить вино!

Арсений пробовал и пиво…
Но в пиве градус не такой,
И хмель расходится тоскливо,
А солод в пиве-то на кой?!
Другое дело – спирт в стакане…
Тот с ходу лупит по шарам!
Пять-шесть минут – и ты в нирване,
Икая, ищешь свой Ашрам.
Еще хорош коньяк в рюмашке,
С лимоном или холодцом…
Отбросив барские замашки,
Арсений в суп упал лицом.
Он мог бы в суп часами падать,
А в холодец – и днями мог…
Пугнув жену: «Чё, курва, надоть?»,
Арсений вышел за порог.

В сенях жена привычно выла:
«Опять наклюкался чуть свет!»,
Зато в желудке что-то было
И за спиной вставал рассвет.
Над горизонтом хмарь седела,
За сопкой высился копёр…
Арсений хмыкнул обалдело
И в шахту медленно попёр.
За ним гурьбой бредут шахтёры,
Звенят кирки, гремят кайла…
Тряситесь, недра, бойтесь, горы,
Какая силушка пошла!
Вздымаясь, ёкают печёнки,
Глаза похмельные горят…
Идёт к вам, бабы и сучонки,
Не хрен, а пролетариат!

Не всех похмелье подкосило,
Как слабоумие – вождя…
Арсений свеж и пышет силой,
По переулкам проходя.
Его друзья шагают рядом,
Пердя, смердя и гогоча,
И подтирая зад нарядом,
И кукиш образно верча…
Идут самцы, вздымая древки,
И их грехов не перечесть!
По подворотням воют девки,
Борясь за отданную честь,
На проходных дрожат вахтерши,
Старушки стонут во дворах…
Берут не каждую в шахтерши,
Зато пердолят так, что «Ах!»

Сирены воют, подгоняя
Шахтеров к мирному труду…
За ними вслед, кирку роняя,
И я без устали бреду.
Уже скрипят, спускаясь, клети
И в семьях рушится уют…
Ведь мужики – они как дети,
Вот только хрен везде суют.
Снуют по сходням бригадиры,
Галдят натужно мастера
И в накладных латют дыры
Завскладом и бухгалтера…
На днях спустили план из главка:
Добыть сто сорок тысяч тонн.
Рабочий класс – он вам не Клавка,
Он может дать и миллион!

Гнилой водой сочатся своды,
Чадит удушливо метан…
И там, под толщами породы,
Арсений бьется, как титан!
Он рушит шпалы и подпорки,
Ломает крепь и толщи стен,
Он хочет водки и икорки,
А не грязищи до колен!
Он хочет в чёрном лимузине
Лететь по улицам в обком,
А не в растресканной резине
Стучать отбойным молотком!
В его желудке зреет буря,
В чреслах таится спермы рать…
Ему, Арсению, в натуре
На планы партии насрать!

Он рубит уголь, как капусту,
И пласт срубает за пластом.
В его душе темно и пусто,
Как в планетарии пустом.
Арсений хочет (если вкратце)
Туда, где бабы и еда…
Ему не терпится усраться
И стать героем соцтруда!
Бригада тарится в отвалах
За вагонетками торчит…
Так вам угля, паскуды, мало? –
Арсений походя рычит, –
Шахтёр работы не боится,
Шахтёр и в армии не ссыт!
Да чтоб вам, падлы, подавиться,
Теперь хоть жрите антрацит!..

Арсений к вечеру сверх плана
Срубил сто тысяч тонн угля,
За что имел дыру в карманах
И геморрой… Обидно, бля!..
За что же он поверх угольных
Пластов, как лох, лежал пластом?!
Мне за него, пиздец, как больно…
Как за себя, клянусь крестом!
Арсений вмиг ослаб и спился,
Жену стамеской зарубил,
На мотороллере разбился
И стал, как все (читай: дебил)…
Его удел – беречь останки,
Копейку клянчить у ворот
И жрать помои из лоханки
От государственных щедрот…

Пускай всё это и не ново,
Но где же правды торжество?!
Всю жизнь Арсению хреново,
Как ваххабиту в Рождество!
А нам, лохам, которых дурят
В нагляк госсуки, каково?!

Но скоро, бляди, грянет буря…
Тогда посмотрим, кто – кого.

Раскопал своих подвалов... Теперь вот правлю потихонечку. Это про брата Евгения.

Зашел Арсений с Айсулою
В универсальный магазин
С коловоротом и пилою
И доброй дюжиной корзин…
Держа в руках пустых бутылок,
В которых цвёл сплошной цурюк,
Арсений шёл, чеша затылок
И спермой капая из брюк.
За ним любимая бежала,
В зубах держала свой гамак…
Когда где плохо что лежало,
Она его в корзину – шмяк!
И так вдвоём по магазину
Они бродили день-деньской,
Жуя резину, пья бензину
И всюду трогая рукой…

За ними камеры смотрели,
Охрана следом волоклась,
Пуская в уши злые трели,
Пока от них же не спеклась.
Следил за ними сам директор
И весь торговый персонал…
Арсений взял себе эректор,
Любимой «Тампакса» набрал,
Соседям – «Вискаса» по банке,
Друзьям – по пачке «Пэди Гри»,
Отцу – кастет, детишкам – санки,
Любимой теще – сыра бри…
Для тестя не было обновки,
Но как обидеть мужика?!
Арсений взял ему морковки.
Совсем немного. Полмешка.

Арсений делает покупки,
Забивши болт на злую трель,
И продавщица в мини-юбке
Даёт ему… электродрель.
Арсений требует рубанок
И тридцать три веретена,
Олифы светлой пару банок,
Бутылку красного вина,
Берёт карниз и фотовспышку,
Двенадцать газовых рожков
И, наконец, складную вышку
Для совершения прыжков!
У кассы – скопище народу
И все капустой шелестят…
Арсений хочет на природу,
Топить досаду и котят,
Тоску в борще, дровами баньку,
Акселератора педаль,
Роман в стихах, шалаву Таньку…
И, как Онегин, смотрит вдаль.

Как хорошо сидеть на даче,
Гоняя мошек и чаи!
А тут часами просишь сдачи,
Устав от нудной толчеи.
Уже язык истёрт в мозоли
И встрепенулся аппетит…
Арсений жадно ищет соли,
Без соли жрать ему претит!
И вот Арсений с Айсулою
С досады молча люстры бьют,
Торшеры пачкают золою,
На каждый стул помои льют,
В кровати шницели кидают,
Творя в угаре разных дел…
И мимоходом попадают
Опять в строительный отдел.

Арсений щупает обои,
Неспешно лижет гладь стола,
Грызёт паркет… Он горд собою,
Но тут родная Айсула,
Прикрыв небритую подмышку,
В пространство тыкает рукой…
Она компьютерную мышку
Вдруг захотела… А на кой?!
Арсений начал раздражаться –
И так валюты с гулькин хрен!
Но для любимой стыдно жаться…
И вот Арсений, взяв безмен,
Брезгливо взвешивает мышку,
Морковку, санки и кастет,
Велосипед, складную вышку,
Электродрель… Ведь он эстет!!!

Пока покупки паковали,
Арсений вздумал пошалить…
Сначала долго срал в подвале,
Потом у касс решил отлить.
Прилюдно стену орошая,
Он громко песни распевал
Про то, что Русь – она большая,
Русь хрен изгадишь, как подвал!..
Отдавши дань патриотизму,
Арсений кликнул Айсулу,
Чтоб прикупила соль и клизму
И циркулярную пилу.
А та, держа в душе обиду
И негодуя на облом,
Себе купила стрептоциду,
За что ответила таблом…

К родной деревне подъезжая,
Арсений давит на клаксон…
Жена надулась, как чужая,
И скорбно мечет патиссон.
Народ гужуется, ликуя,
И тесть кабанчика забил…
Не жрёт он «Вискас» ни в какую,
Как поросятину кабил!
Арсений целит в переулок,
Гостинцы сея наугад…
Народ пять лет не видел булок
И год не трескал шоколад!
Арсений сдуру громко свищет
И на усах сопля дрожит…
Увы, он счастия не ищет
И не от счастия бежит!

Жена его беззвучно пилит,
Коловоротит мозжечок…
Уже ворота закрепили,
Въезжай по бампер, мужичок!
Арсений матерно хохочет
И достает противогаз…
Он по багажник въехать хочет,
И нецензурно жмёт на газ!
Но тут кардан с поршнём на пару
Заверещали, как жена…
«Запор», конечно, не «Субару» –
Заглох, подлец. И тишина.
Тогда Арсений наизнанку
Стал выворачивать стартер,
Пинать капот, крутить баранку…
И через час «Запор» попер!

Арсений, в руль воткнув коленку
И в раж войдя на вираже,
Сказал себе, как тот Фоменко:
«Не тормози! Въезжай уже!»
Но, заведясь с пол-оборота,
Он тормоз так и не нашёл…
И год въезжал во все ворота,
И тем в историю вошёл!

Плохо быть одиноким,
Как на заднице прыщ...
Я, со вздохом глубоким,
Целовал бы блядищ
И читал бы сонеты
Им про СПИД и минет...
И, наверно, за это
Был бы сыт и одет.

Сегодня я пьяный валяюсь в пыли...
Жестокие быбы меня довели.


- Я пережил свою эпоху...
- Ну, пережил. И что?
- И похуй!


ПЕРВЫЙ СЪЕМОЧНЫЙ ДЕНЬ

Свет забыли, сломался штатив...
Ну какой тут, в пизду, креатив?!

Сегодня собака неожиданно затронула тему мужского нехитрого счастья…

Про женское счастье, почему-то, написано и сказано целые вагоны и,
по-моему, даже неоднократно спето… А про мужское, получается, и сказать нечего…

Наверное оттого, что все мужчины разные, и счастье каждого имеет свои
неповторимые черты… Для одного счастьем является созидательный труд
на благо всего человечества, для другого – неизменные «водяра, девки,
патефон», для третьего – ежедневное навяливание миру собственного «Я»…
А женское счастье всегда одинаково…

Озаботившись поиском истины, мы с собакой попробовали объединить
полярные крайности мужских мечтаний… Финал истории стал для нас неожиданным откровением…

Служил Евгений как-то Музе
И был с Пегасами знаком,
В своём Писательском Союзе
Считаясь знатным мудаком.
Писал он нечто вроде прозы
И в муках творчества рожал
Стихи, кривые, как угрозы...
И над своим же братом ржал.
А брат его, Арсений просто,
Имел к пародиям талант
И был могуч умом и ростом,
Как древнегреческий атлант.
Лицом был тоже не обижен,
Но дури было в аккурат...
Зато он был гораздо ближе
Знаком с Пегасами, чем брат.

Евгений, в творческом ударе,
Бессмертный шлягер сочинял...
Попутно пил глюкозу в баре
И девок спермой начинял.
Арсений с ним гужбанил тоже
Среди сосисок и колбас...
То даст кому-нибудь по роже,
То наблюёт на контрабас.
Часа четыре веселился
Он, мордой падая в салат
И вот, Евгения хватился...
Пропал Евгений. Где ты, брат?!
А тот уже дошёл до точки
И пьяно плакал по пути:
«Ну не рождается ни строчки!
Ну где же Музу мне найти?!»

Евгений свято верил в гений,
Но говорил уже с трудом...
Лишив сознание сомнений,
Он тупо прёт в публичный дом.
И там, в развратном хороводе,
Одним движением брови
Он Музу толстую находит
И признаётся ей в любви.
Играет Музе вальс и скерццо,
Рыдая, лижет каблуки,
Пугая всех отдачей сердца
И предложением руки...
А Муза пузо отрастила
И, взяв Евгения в мужья,
Такая выросла кобыла,
Что не завалишь и с ружья!

Когда зашёл Арсений просто
Взять у Евгения педаль
Или за калькой... Вот вопрос-то!
Зачем он шёл в такую даль?!
На Музу с ходу напоролся...
Да только как он не боролся,
Скрутила, бедного, змея
И прошипела: «Я - моя!»
Арсений стал икать истошно,
Евгений - тостер доставать,
Да так задумчиво, что тошно!
А Муза села на кровать...
На каждый случай есть причина,
А на «Шизгару» – «Shoking Blue».
Увы, Евгений, как мужчина,
Был близок к круглому нулю!

Евгений горький яд измены
Изгнал из памяти своей...
И стал, довольно постепенно,
Нормальным мужем, ей же ей!
Полы в прихожей часто красил,
Гуляя, мусор выносил,
Порою водку грустно квасил,
Капусту радостно косил,
Частенько хаживал в пивную,
Случалось, сиживал в тюрьме,
Бывало, гнул трубу стальную...
Но был всегда в своём уме!
Рога носил согласно стажу,
Со скуки жал на тормоза,
Любил раз в год... соседку Лажу,
Но тут пришла к нему Шиза!

Евгений с Музою развёлся
И стал с Шизою поживать...
И сексуально так завёлся,
Что снова стал табак жевать,
Не вылезая из кровати,
Не вынимая изо рта,
Дрожа от жжения в простате
И загоняя от борта...
Шиза несла ему котлеты
И консоме из трюфелей...
И сразу стала через это
Она поэту всех милей.
Рыгал Евгений сыто мясом
И шампиньонами в вине,
И вот, жирея с каждым часом,
Сказал себе наедине:

«Рвут Музы сердце нам на части...
И лишь с Шизой возможно счастье!»

Сегодня я долго втолковывал собаке, что стихостроение братьев Стругацких
не может претендовать на роль образца для подражания…

Но животному жутко нравилась этакая местечковая грамматика
следующего воодушевительного призыва:

Раскопай своих подвалов
и шкафов перетряси,
Разных книжек и журналов
по возможности неси!

Несмотря на мою героическую борьбу за чистоту склонения, собака напичкала нашу очередную главу невообразимыми бобруйско-дерибасовскими падежами… Чем попросту испохабила возвышенную тему несовместимости
вечной любви и такой же непреходящей бедности…

Живал Евгений как-то в Вене...
Вальсов с мазуркою писал
И в результате столкновений
Своим либидо потрясал.
Бродил по улицам с шарманкой,
Гонял по крышам голубей...
И вот, торгуясь с нимфоманкой,
С любовью встретился своей.
Она снималась на аллеях,
Таскалась вслед по городам...
И на различных ассамблеях
Была пьянее прочих дам.
Ругалась матерно по-русски
И величалась Ерундой,
Любила вкусные огузки
И пиво с кёльнскою водой.

Евгений по уши влюбился
И стал ей руку предлагать...
Потом на радостях напился
И, как обычно, стал рыгать.
«Любовь, не мни моих мгновений!..» -
В лицо Евгений ей сказал...
Затем, в порыве откровений,
Пошёл с шарманкою в танцзал,
Где пиво бюргеры пивали,
Где каждый день метался нож,
Где девки жарились в подвале
И на лобок ловилась вошь!
Евгений вынул из кармана
Довольно скромный гонорар...
И в честь успешного романа
Стал угощать последних шмар!

А Ерунда сидела дома,
Себя готовила ко сну...
Как вдруг приходят из домкома
И тащат мужа, как сосну.
Уже заводят в спальню тело,
Уже кидают на кровать...
Евгений бьётся оголтело
И громко требует давать!
Опять придётся со скотиной...
А так хотелось мужика!
И Ерунда даёт в гостиной
Под зад Евгению пинка,
Чтоб чаще в дом тащил валюту,
А не таскался в гастроном...
Чтоб лютовал в постели люто,
А не лежал бревно бревном!

Евгений вылетел, как пробка,
Вслед за шарманкой и зонтом...
Повыл под окнами и робко
Пополз в пивную... Но потом
Его по бабам потянуло,
Затем, конечно, в ресторан...
И там он, падая со стула,
Не смог забыть душевных ран!
Всю ночь крутил Евгений ручку
И какафоний извлекал...
Давно пропитую получку
Он в эту форму облекал!
Над ним всю ночь рыдали девки,
Шеф-повар плакал «а ля карт»,
Слезу пускали бабки, дедки
И пролетарский авангард...

Но был Евгений непреклонен -
Он ораторий сочинял!..
И был поэтому уронен,
Чтоб больше боль не причинял!
Лежал Евгений у харчевни,
Где часто шницели едал...
И сам, в объятьях пьяной черни,
От огорчения рыдал!
И вместе с ним рыдала Вена...
Рыдал эрцгерцог Фердинанд,
И прачки выли откровенно,
И дамы плакали с веранд!
А император Франц-Иосиф,
Всегда рыдавший по часам,
Важнейших дел своих забросив,
Рыдал, о чём не зная сам!

И Ерунде с утра всплакнулось...
Когда упущен верный шанс
И вся родня в тоске загнулась -
Пора грузиться в дилижанс...
Но на пути стоит Евгений,
Поникший буйной головой
И, в результате пьяных бдений,
Кривой, но всё-таки живой!..
Евгений падает ей в ноги,
Ломает кайф, целует шлейф...
И возвращает с полдороги
Свой секретер, диван и сейф.
Тут Ерунду взяла досада:
«Хочу таскаться по балам!
Пойми, лопух, мне денег надо,
А не твоих эпиталам!»

Евгений, тело раздевая,
В немой тоске ломает бровь...
И говорит, обалдевая:
«А как же эта...блин...любовь?!»
У Ерунды от изумленья
Полезла грудь из декольте...
И вот, сгорая, как поленья,
На грязной кухонной плите
Они весь день совокуплялись,
Пока не кончился запал...
«Ко мне вчера опять цеплялись
И сняли всё, пока ты спал!..» -
Так Ерунда вонзала жало,
В попытке выжать пару крон...
И тем не менее сбежала
С богатым греком в Лиссабон.

А что ж Евгений? Он, бедняга,
В слезах шарманку утопив,
Страдал, как Кассио от Яго,
Либидо ревностью убив!
Душа ни с кем не захотела
Совокуплений совершать...
Но даже в муках части тела
Желают кушать и дышать.
Евгений рондов сочиняет,
Сонат и фуг играет он,
А так же примус починяет,
И пылесос, и телефон!..
Картин он пишет только маслом,
Скульптур он лепит колбасой...
Но всё равно такой несчастный,
Такой раздетый и босой!..

И смерть стоит за ним с косой.

Сегодня собака потребовала водки, быстро напилась и обвинила меня
в антисемитизме…

А все из-за очередного, с позволения сказать, творения… Не смея отказать
животному в кратковременном творческом отпуске, я старался за двоих…

Но огульных собакиных обвинений я не потерпел… Из принципа…

Пришлось расширить несправедливое по отношению ко мне определение
«воинствующий юдофоб» до вполне объективного «юродствующий
мизантроп»… Я вообще не люблю людей, не взирая на вероисповедание,
расовую принадлежность и сексуальную ориентацию, так что собакины
нападки и на этот раз спокойствия моего не затронули… А на ее соавторскую
ревность я просто положил… свежеиспеченную рукопись…

Возник Евгений в синагоге,
Чтоб на обед мацы купить...
Как вдруг запнулся на пороге
(А потому, что бросил пить).
К нему спешит раввин пейсатый,
В порыве страсти смяв талмуд,
И свора цадиков с лопатой,
И Брут, продетый сквозь хомут...
Несут Евгению бандуру,
Хирург готовит нож и нить,
Чтоб обрезанья процедуру
Ему бесплатно учинить…
А значит, без анестезии!
(Как смею я предположить)
Не раз Евгению грозили
Дилеммой: «Жить или не жить?!»

Евгений этаким вопросом
Уже не раз бывал сражён,
Когда прыщи давил под носом
Или гонял неверных жён,
Когда смотрел, как в речке тонут,
Когда подглядывал в прицел,
Когда по свежему батону
Топтался с мукой на лице...
Но в этот час должна решиться
Судьба Евгения... И вот
Пришла пора ему лишиться
Того, чем дышит и живёт.
Уже хирург взмахнул ланцетом,
Уже зажимы попросил...
Евгений матерным фальцетом
Послал его, лишаясь сил.

Лишив поэта сил и плоти
(Возможно, крайней), костолом
Сказал: «Евгений, вы ж не пьёте!
Так что не щёлкайте хлеблом.
Вот тут мацы вам завернули,
Вот вам лопата, вот хомут...»
Евгений слёзы льёт на стуле
И топчет горестно талмуд.
Раввину скорбь его не в жилу:
«Ты, милай, книжку не тирань!»
На что Евгений, через силу,
Сказал, как сплюнул: «Дело дрянь!
Налей портвейна, жид пархатый,
Плесни на донышко, наймит!»
И стал еврея бить лопатой...
Каков, подлец?! Антисемит!!!

Но это всё ещё цветочки…
Евгений стал мацу метать,
А так же перья и заточки,
Как пресловутый вор и тать!
Бандура тоже пригодилась…
Евгений ею бил в захлёб!
Не раз бандуру приходилось
Втыкать с размаху в чей-то лоб!
Не раз водить себя в атаку,
Крестя евреев хомутом,
Возя их пейсами по лаку,
И хомутая их крестом…
Ну где же ты, еврейский гений?!
Спасай гусей – проигран Рим!..
На входе ждет тебя Евгений,
Традиционный, как Пурим.

Евгений долго веселился,
Звеня лопатою… Но тут,
Держа бутылку, появился
Из-за угла иуда Брут.
Евгений долго ждёт подвоха,
Но жизнь безумно коротка…
А водки только на полвздоха,
Ну, может быть, на три глотка.
Евгений вскачь несётся к Бруту,
Сметая полчища врагов…
Причём, как нетто, так и брутто,
Он к новым подвигам готов!..
Евгений снова чем-то машет,
Внося сумятицу в ряды…
Евреев косит он, как пашет,
И алчет водки, как воды!

И вот, добравшись до бутылки,
Евгений к горлышку припал...
Роняя на пол ложки, вилки,
Теряя время и запал,
Круша тарелки и устои,
Ломая руки и забор,
Родив из сложного простое,
Евгений в гневе до сих пор...
Бросая женщин и гранату,
Стреляя влёт и сигарет,
Он ловит триппер на простату,
Он выдаёт то бит, то бред.
Он жаждет мести и закуски,
Он просит бури и хомут...

Всё это, братцы, так по-русски!
Боюсь, евреи не поймут.